В России не принято считать проблемы подростков проблемами. Не принято разнимать дерущихся из-за машинки первоклассников, не принято помогать затравленному ребенку, зато принято лупить детей ремнем «в воспитательных целях». До сих пор нет внятной и подтвержденной статистики насилия над детьми, но есть статистика детских и подростковых суицидов в России – примерно 11,5 случаев из 100 по данным РИА Новости. Неудачные попытки самоубийства не учитывались.

Это один из самых высоких показателей в мире и самый высокий – в Европе.

Мы предлагаем вам две реальные истории подростков из нашего города, переживших насилие в школе и в семье. О борьбе и бездействии, о жестокости и страхе, а главное – о том, как это влияет на их настоящее и будущее.

Соня, 15

У Сони светлые волосы, глаза-хамелеоны и нежный овал лица. Она любит собак и живопись, читает Ремарка и Набокова, усиленно готовится к экзаменам, ходит в спортзал и тщательно следит за внешностью – настолько, что ей редко дают ее возраст.

— Как-то решила продать старые лыжи для физкультуры, — беззаботно щебечет она. – Нашлась покупательница, встретились, а она спрашивает: «Тоже для ребенка покупали?».

Ярко накрашенные губы растягиваются в улыбке. Соня знает — она на редкость красива. Как и знает, что это не всегда хорошо.

— Все началось с моего перехода, — начинает она. – Я решила сменить школу в середине седьмого класса. Это было что-то! В моем новом классе было десять девочек и пятнадцать мальчиков, а так бывает редко. И мальчики – вот самые настоящие подростки, с прыщами и гормонами… Говорят, со стороны выглядело даже смешно, когда вокруг меня толпилось по десять человек, будто они вообще впервые видели девушку.

— Предложения так и посыпались? – улыбаюсь ей.

— Кажется, не прошло и недели, — Соня кивает. – И один мой новый одноклассник предложил мне начать встречаться. Если честно, это было понятно с самого начала – он будто постоянно искал повода прикоснуться ко мне, постоянно приглашал то погулять, то просто где-нибудь посидеть… Он казался мне… не знаю, привлекательным? Такой неплохой способ влиться в новый коллектив. Он был душа компании, почти самый высокий в классе. Конечно, не очень образованный. Не думаю, что в другой ситуации я бы обратила на него внимание, но так сложилось. Новый класс, определенный стресс.

Соня нехотя рассказывает, как это было. Она говорит о букете на День всех влюбленных, бесконечных прогулках и домашних кино-сеансах на большом диване – но больше ничего хоть немного приятного вспомнить не может.

— По сути, мы почти ни о чем с ним не разговаривали – как-то не о чем. Из общих тем, пожалуй, только школа, но это была не главная проблема. Дело в том, что он начал сильно меня ревновать. Даже не так – контролировать. Потребовал мой пароль от «Вконтакте», заставил прекратить общение со всеми моими друзьями-парнями, даже следил за тем, кого я лайкаю в «Инстаграме»! Одно неловкое движение – и снова скандал, да такой, будто я правда сделала что-то ужасное. Кстати, как только мы стали парой, большая часть одноклассников «отвалились» — я им резко стала не так интересна.

Одно неловкое движение – и снова скандал, да такой, будто я правда сделала что-то ужасное.

— И долго это продлилось? – замечаю, как она передергивает плечами. Даже теперь, через два года, об этом явно неприятно вспоминать.

— Я долго не решалась бросить его. Меня предупреждали, что он всякое может выкинуть. Но так просто дальше не могло продолжаться, и я это сделала. Написала ему. Даже не знаю, ему на самом деле было настолько неприятно расставаться, или просто взыграла гордость, но он взбесился. На следующий день, когда я пришла в школу, со мной уже даже здоровались неохотно – он же, какой-никакой, а авторитет. Но ладно бы на этом и закончилось! Нет же…

Она поежилась и отвела взгляд, но продолжила:

— Через несколько дней в «Инстаграме» появился профиль, который так и назывался: моя фамилия, нижнее подчеркивание, шкура. Не люблю это слово, но тогда меня часто так называли – и в лицо, и за глаза, хотя чаще все-таки за спиной. Так вот, на этом профиле были мои фотографии. Две. Я их ему высылала, когда он этого просил. На них прикрыто все, что прикрыто должно быть, но видно лицо. И вполне понятен посыл… Профиль начал подписываться на всех моих друзей, знакомых, на людей, чьим уважением я дорожила. Я по пальцам могу сосчитать, кто от меня не отвернулся тогда. Шкура, шлюха, шалава – все будто забыли мое имя.

Соня закусывает губу и на какое-то время замолкает, будто полностью отключившись от беседы. Казалось бы, такая глупость, прошло столько времени – а с коллективом до сих пор не ладится.

— В прямом смысле травля началась именно тогда, — она неожиданно продолжила, глядя куда-то в стену, сквозь меня. — Я живу в самом центре города, а они знали мой адрес. Иногда мне казалось, что вся его компания меня специально выслеживает. Орали под окнами моего дома. Ловили, например, в кофейнях. Снимали меня на камеру и высылали в беседу класса – вот, мол, смотрите, как смешно. Серьезно, каждое утро я шла в школу, как на каторгу, мне в прямом смысле не давали прохода! И даже когда ехала домой, старалась выбирать не их автобус. А им же все равно делать нечего, вот они и ошивались постоянно рядом с моим домом. Вот только недавно узнала, что они специально, прошу прощения, помочились у меня в лифте. Ну, не все разом, а один из них, самый отбитый, — Соня как-то снисходительно усмехнулась. – Да, сейчас уже кажется, что смешно… Но тогда я совсем не знала, как мне быть. Еще постоянно лезли со всякими «влажными» предложениями.

Сначала она думала перейти в другую школу, но мест на тот момент нигде не оказалось, а в обычную школу после двух сильных лицеев идти уже не хотелось. Хотела сменить и класс, но и тут не сложилось.

— Муторная процедура, — объясняет Соня. – Бумаги, все через директора, родители у меня не всегда в городе, а нужна подпись… А в конце лета один из тех парней, которые надо мной издевались, извинился. Через полгода, правда, снова взялся за старое. В общем, так и осталась в своем классе. Но, как я и думала, за лето ситуация немного выровнялась, у меня снова начали появляться друзья и близкие. До сих пор, правда, последствия о себе напоминают, — она грустно улыбается и пожимает плечами.

Катя, 17

Катя согласилась поговорить со мной только из-за того, что давно меня знает. Она не любит публичности, и у нее не меньше шести псевдонимов в соцсетях.

Катя живет в Кировской области, но в городе бывает часто – сюда ее семья приезжает затариваться одеждой и сбруей для конного спорта. Катя с детства сидит верхом и тренируется, даже когда врачи запрещают ей.

— Это успокаивает, — рассказывает она, сцепив длинные пальцы в замок. – По полям летам здорово ездить. Хотя вот вся эта теория, посадка, то да сё… Нервирует.

Но Катю много что нервирует, как и любого человека.

— У меня как-то с детства не сложились отношения с матерью, — она особо выделяет слово «мать», и я вижу, как перекашиваются ее губы от этих звуков. – Вот знаешь… когда мы с ней на людях, на публике, она ведет себя так, как будто ведет семейные тренинги для счастливых жен или вроде того. Улыбается, со мной по-хорошему разговаривает, с отцом. Но то, что творится дома – атас.

Она бухает тяжелую кружку кофе на стол и кладет на нее ладони. Рукав кофты задирается. У Кати руки в порезах.

— Это? – она показывает шрамы на запястьях и как-то мнется. – Да… Всякое бывало.

Маленькая Катя пошла в школу в пять лет и подавала большие надежды – прилежная, с отличной памятью и неплохой смекалкой, она хорошо писала сочинения и участвовала во всех олимпиадах, какие предлагали. В восьмом классе увлеклась химией, но так и не решила, кем хочет быть.

— Я вообще не хочу никем быть, — абсолютно без эмоций произносит она. – Мама сказала, на химика. Работать потом на нашем целлюлозном. Не хочу никуда уезжать, ни в Москву, ни в Питер. Может, в Сыктывкар поеду или к вам, в Киров. Или останусь у себя – так спокойнее.

— Совсем ничего не хочешь? – уточняю.

— Хочу, чтобы не трогали, — честно признается Катя. – Когда мне исполнилось где-то лет тринадцать, мама включила тотальный контроль. Она на полном серьезе читала мои переписки, следила за всем этим. У меня классе в восьмом завязалась такая… романтическая дружба с одной девушкой. Она тоже, кстати, отсюда. Мама залезла в мой телефон и все прочитала.

Катя пускается рассказывать, как все это было. Как мама кричала на нее, а она не могла ни слова сказать, как приходилось оставаться ночевать в школе, только бы не попасть под горячую мамину руку.

— А папа? Он защищал тебя? – спрашиваю.

— Мы с ним скорее как соседи, — поясняет она. – Он меня не трогает, я не мешаю ему. В семье вся власть у мамы. Как-то было такое, что она на глазах у отца пыталась меня ударить, но промахнулась. Отец – ноль внимания, — Катя пожимает плечами.

— За что тебя бить? – мне становится тяжело сдерживать эмоции.

— А у мамы ко мне всегда во-от такой список претензий, — она натянуто смеется. – Ну, предположим… Вот порезы мои, ты видела. Я ношу обычно закрытую одежду, но свежие раны иногда пачкают простыни и все вокруг. Она, когда узнала, просто разозлилась. Не спросила, почему и зачем, а просто начала кричать что-то несуразное.

Катя пожимает плечами и почти залпом опрокидывает в себя остатки кофе из кружки, даже не жмурясь от горечи. Она надула щеки и принялась вспоминать.

— Я пару лет назад почитала про такую штуку. Депривация сна. То есть, полный или почти полный отказ от него, чтобы «вставило». Первый день проходит как обычно, второй – чувствуешь себя умнее, чем обычно. На третий очень хочется спать. На четвертый начинаешь слышать всякий бред, а на пятый уже совсем овощ. Мой рекорд – шесть дней, — не без гордости сообщает Катя. – Отец видел, но ему пофиг было. Зато мама скандалила сильно, но ничего нового, в общем, не сказала. Как обычно – я глупая, слабая, безвольная, и ей стыдно за меня.

— Зачем тебе это? Не спать, чувствовать себя так…

— Отвлекает, — улыбается Катя. – Я так-то много чего пробовала, но рассказывать не буду – вдруг кто-то тоже решит попробовать, да ну его.

Она говорит о бесконечной учебе и единственной допустимой оценке – пятерке. Ее мама работает педагогом в школе и делает все, чтобы дочь была умнее других: по ее инициативе Катя пошла в первый класс на два года раньше сверстников, и по ее настоянию Катя будет сдавать в этом году семь предметов на ЕГЭ.

— Я вообще офигела, когда узнала, — она качает головой. – Я сидела дома больная, с гриппом. В школе заполняли заявления на ЕГЭ в тот день, но я думала сходить попозже. Не успела – сдаю теперь химию, обществознание, информатику, базу и профиль математики и литературу. В общем-то, я должна справиться, если подготовиться…

— И совсем не знаешь, кем быть?

Она мотает головой, но совсем не выглядит озабоченной. Для нее это почти не кажется проблемой.

— Мама сказала, на химика. А остальное, говорит, для подстраховки. Может, на библиотекаря пойду, если литературу хорошо сдам. Но не хочу даже думать, как я буду зарабатывать и вот это вот остальное… — Катя ежится и кривит губы. – Ответственность. Но вроде и жить дальше с родителями тоже не могу. Просто хочу, чтобы никто не трогал.

Я выключаю диктофон, и Катя выдыхает. Она спрашивает, справилась ли, и угрюмо опускает взгляд. Не хочет быть бесполезной.

8-800-2000-122 – единый детский телефон доверия. Звонок анонимный и бесплатный. Круглосуточно.