«В русских семьях не принято обсуждать две вещи: смерть и секс», — сказали мне тут недавно. Вернее, не совсем даже мне лично  – дерзкий тезис был объявлен на публике, оттого, может быть, и зацепился за умы скучающей аудитории, которая ответила ему молчаливым согласием. Сказали – как выкинули, и кто же знал, что я услышу его ещё раз, и где — снова на публике! То бишь в театре.

«Тихий шорох уходящих шагов» — пьеса-сон белорусского драматурга Дмитрия Богославского, воплощённая на сцене кировского драматического театра режиссёром Захаром Пантелеевым в психологическую драму. Новый спектакль — этакая попытка пригласить к интимному разговору тех, кто до сих пор не решался покуситься на свою спокойную гордую совесть и вынести на повестку дня такие, казалось бы, естественные темы. Правда, у Богославского эти полюса становятся чуть мягче – он, скорее, про память и любовь, но тем не менее, тем не менее.

— Мы не умеем говорить о смерти, — говорит драматург Богославский.

— Мы не умеем говорить о любви, — говорит режиссёр Пантелеев.

— Ваша взяла, — говорит ужаленный укором совести зритель и тянется куда-то там за носовым платочком.

Предположу, что важной задачей при постановке спектакля было «не испортить кашу маслом», то есть не утопить текст в излишне навязываемой театрализации, как это иногда бывает. И не испортили, не утопили. Наоборот — текст зазвучал.

Один из сильнейших по эмоциональному напряжению диалогов — диалог главного героя, Александра, с отцом. В разных вариациях повторяющийся на протяжении спектакля, он, на первый взгляд, состоит из не связанных друг с другом реплик, впечатление оставляет вполне себе абсурдное, но нужного эффекта достигает:

 — Ты меня любил?

 — А на дне самая муть – ил, листики всякие, мусор, в общем. Лопаткой в ведро аккуратно собрал, прямо до родной чистой земли.

 — Если надо, то и земли немного снять, знаю. Ты меня любил?

 — Да, а если надо, то и земли немного снять, пару сантиметров, чище будет.

И вот это «да», произнесённое актёром как будто бы вскользь, между делом, на полуулыбке, и есть та самая соль, за счёт которой и «стреляет» спектакль. Мы хорошо знаем, что такое любовь, но при попытке облечь чувство в слова мы неизменно терпим фиаско, потому что именно в этом случае слова теряют вес. И герои это понимают. Нутро им нашёптывает: «Так лучше не разговаривать вовсе!» — но они выбирают идти по пути сопротивления.

Главный герой так отчаянно хочет узнать, любил ли его отец, что даже прибегает к услугам медиума. Кристально чистый реализм внезапно разбавляется мистикой, и это якобы намекает нам на то, что область поиска ответов на глобальные вопросы — вопросы, по сути, надиктованные если не чревом, то самой жизнью – поле трансцендентное.

Раз за разом, переодевая с одного пальца на другой «волшебное колечко», медиум переносит сознание Александра в сознание его отца, и мы видим сцены его встреч с сёстрами  — некогда беззаботными маленькими девочками, теперь же — взрослыми, ожесточившимися от нелёгкой жизни женщинами.

«Сасик, Сасик», — зовут брата сёстры, и тут же становится понятно, что их прежняя дружба и родство так же мертвы, как и это слово, искусственно выдернутое из давно забытого детского лексикона.

Беда только в том, что сам Сасик ещё стоит на пограничье детства и зрелости. «Как был Сасиком, так Сасиком и остался», — говорит ему пришедший во сне отец, и с ним не хочется спорить, отнюдь. Инфантильность Александра и подталкивает его к этому эксцентричному поступку (пойти к медиуму и узнать всё), он, так же, как и дети, понимает мир буквально и для разрешения проблем ищет готовый рецепт. Детская непосредственность, однако, переплетается с  чисто «взрослым» неумением должным образом выражать свои чувства.

Последнее ярчайше иллюстрирует сцена встречи Александра и сестёр у могил родителей на кладбище. В месте, где, казалось бы, не может быть места фальши, развёртывается полный формализма диалог, где одна из сестёр то и дело автоматически вставляет в беседу: «В общем, так… пусть земля, как говорится пухом… вечная память, как говорится, мы все умрём, людей бессмертных нет». И как бы ни осуждал её Александр, сам он точно такой же: когда он узнаёт, что у Альберта (медиума) умерла дочь, он теряется и, не зная, что сказать, начинает сыпать клише: «Жизнь… она продолжается… так что ли говорят?..»

Главный герой предсказуемо резонирует с современной нам реальностью: он не может перерасти детский эгоизм, он психически слаб (если не болен), апатичен к жизни. Другая героиня, олицетворяющая нынешнее поколение, — дочь медиума (в чьё сознание тот проникает, пока она находится в коме), периодически повторяет одну фразу: «Я устала». Бессилие, немощь, душевная слабость – легко вычленяются из образов театрального кружева и трактуются как серьёзная проблема, или даже, если хотите, бич.

Отдельно очень хочется отметить сценографию, которая здесь угодила «в десяточку».

Простое, не зацикленное на вычурной художественности, оформление сценического пространства а-ля «work-in-progress», — то, на чём действительно отдыхает глаз. Спускающаяся с потолка лампочка на длинном чёрном проводе без каких-либо плафонов сразу даёт отмашку на долгий ряд ассоциаций, связанных с домом, где у каждого в погребе висит ну точно такая же. Потому что лишь бы светло. Потому что чужие сюда не полезут. Потому что в этом погребе все мамины соленья и варенья, которые она готовила ещё лет пять назад. Здесь она — символ дома, символ жизни, за которую надо держаться.

А чего стоят протянутые по центру путы, в которые всё время норовит угодить герой? А кровать тридцатилетней давности, заправленная бельём тридцатилетней давности (серьёзно, от него даже пыль летит, очень реалистично), а ворох старых чёрно-белых фотографий?.. Атмосфера невозвратимого детства, несовременности и несвоевременности уносит куда-то в пучину давно забытых, бередящих сердце воспоминаний.

Заглавный же символ в этом спектакле – колодец, на дне которого та самая муть, которую и нужно прочистить (прочистить ли?). Однако видя в колодце только колодец, можно легко обмануться: здесь он становится и могильной ямой, у которой разговаривают два старика (только ленивый не узнает перекличку с «Гамлетом»), и надгробными плитами на могилах родителей героя, и душой — наверное.

Спектакль вкупе превращается в своеобразную прививку против манкуртизма и помогает ответить на вопрос: что же держит нас на этом свете? И было бы, наверное, хорошо, если б это были просто полуулыбка, полувзгляд, тихий шорох…

Фото: Екатерина Веремьёва