В девятом или десятом классе мы с моим другом Дэном нашли книгу под названием «Реально тупые шутки» на полу кафетерия. Наше подростковое сознание живо на это отреагировало, и мы провели большую часть обеда за чтением этой книги, от корки до корки.

Тогда я посмеялся над одной шуткой про мёртвого младенца. Его затянуло в блендер.

Чтобы убедиться, не психопат ли я, если ловлю кайф с мёртвых младенцев, я спросил Боба Манкоффа, редактора New Yorker’а, что он думает об этом. У него было достаточно времени, чтобы поразмышлять о том, что делает шутку хорошей, и он заверил меня, что психопатом я всё-таки не был.

Луис Си Кей, стендап-комик, отмечает, что чаще всего он получает удовольствие от «развратных» мыслей. У него есть шутка, где он просит зрителей рассмотреть ситуацию, когда педофилы пристают к детям, понимая, что если их поймают, последует серьёзное наказание. «Он просит нас обратить внимание на то, что происходит в сознании педофила-растлителя, — сказал Манкофф. – Он просит понять то, что их заводит». Если вы посмотрите клип, вы можете буквально почувствовать ту вину, которую испытывает аудитория, когда смеётся над этим.

Чёрные шутки зачастую заставляют публику взглянуть на новые перспективы. Манкофф утверждает, что для человека они могут быть подобны «репетициям» настоящих неприятностей. Он сравнивает их оскорбительное значение с задачей клеточной иммунной системы: испытывая небольшие негативные эмоции, вызванные чёрной шуткой, мы становимся более устойчивыми к будущим, гораздо более серьёзным неудачам. Это даже помогает нам понять, что, возможно, обижаться на такое не стоит вовсе. Конечно, он отмечает: «Если шутка была действительно хороша, скажите об этом».

Чёрные шутки могут быть подобны «репетициям» настоящих неприятностей

Чёрный юмор – это своего рода оксюморон. Сексуальные надругательства над детьми, ужасные автомобильные аварии со смертельным исходом, геноцид – это примеры самых ужасных явлений в человеческом мире. Но мы смеёмся над острыми шутками об испорченных католических священниках и над принцессой Ди (от англ. Di(e), — прим. ред.) и используем хэштэги типа #Лолокост (от англ. Lolocaust, изменённое Holocaust, — прим. ред.), когда обычного «лол» недостаточно. Почему?

Питер МакГроу, ученый-бихевиорист (от англ. behavior – поведение, — прим. ред.) из университета Колорадо в Боулдере, пытается ответить на этот вопрос, в частности, с 2008 года. За это время он разработал так называемую теорию «мягкого нарушения». «Большую часть времени мы не думаем, что трагедии – это смешно. Лишь в очень редких случаях, когда в них действительно есть нечто забавное, — отмечает МакГроу. – Обязательно должно быть что-то, что сделает ситуацию безопасной, приемлемой». И это что-то, на его взгляд, является психологической дистанцией.

Время – как раз одна из форм дистанции. Например, в ответ на острые шутки по горячим следам тяжелой трагедии часто отвечают, что ещё слишком рано для этого. Но, согласно теории мягкого нарушения, время – не единственный вариант дистанции. Физическое расстояние, социальное или гипотетическое также могут избавить нас от угрозы что-то осмеять. Сатира, например, выставляет заведомо неправильное в «кошерном» свете: Джонатан Свифт в своём «Скромном предложении» предлагал ирландским беднякам, дабы облегчить их финансовые проблемы, продавать своих детей для употребления в пищу представителям высших слоёв английского общества.

Могло бы показаться очевидным то, что, чем больше «дистанция» от случившейся трагедии, тем проще сделать её смешной, однако исследования МакГроу показывают, что слишком длинное расстояние может и притупить эффект от шутки. Например, возьмём ураган Сэнди. В 2012 году, когда шторм надвигался, кто-то решил создать урагану аккаунт в Twitter’е и писать там от его имени. До, во время и после того, как Сэнди прошёл по США, МакГроу и его команда попросили людей оценить, насколько хороши его твиты.

Пока ураган Сэнди находился ещё над океаном — то есть гипотетическая, но угроза — рейтинги Twitter’а были высокие. Но ровно с того момента, как только начали появляться жертвы, и ураган действительно стал приносить ущерб, шутка перестала быть настолько весёлой. Психологическая дистанция оказалась слишком мала. Но потом, когда прошло некоторое время, рейтинги снова выросли, достигнув пика на тридцать шестой день после шторма, прежде чем ураган перестал представлять собой угрозу и не забылся сам по себе.

МакГроу говорит о том, что результаты исследования подтверждают достоверность теории «мягкого нарушения»: когда прошло уже достаточно времени, угроза урагана успела смягчиться, но не настолько, чтобы шутка об этом потеряла свою остроту и актуальность, — твиты стали смешнее. В своих предыдущих экспериментах МакГроу и его коллеги доказали, что психологическая дистанция, необходимая для того, чтобы нечто ужасное стало забавным, варьируется вполне интуитивно, в зависимости от серьёзности угрозы – чем она более внушительна, тем больше требуется дистанция. Опрошенные респонденты рассказали, например, что отрубленный палец ноги показался бы им смешнее, если бы его отрубили вчера, чем если бы это случилось пять лет назад, в то время как для автокатастрофы такое «правило» действует наоборот.

Когда мы с Дэном нашли эту книгу шуток на полу кафетерия в старшей школы, я едва достиг половой зрелости, и ребенок по понятным причинам до сих пор оставался очень далёкой и даже, казалось, несбыточной перспективой; я мог бы сказать про это «никогда». Иными словами, психологическая дистанция была на тот момент максимальной.

Но однажды ночью, два года назад, я зарегистрировался на Facebook’е и обнаружил, что у моих друзей только что на их же глазах умер маленький ребенок, не прожив и нескольких часов. В одно мгновение моя психологическая дистанция рухнула, и мёртвые младенцы превратились из чего-то отдалённо существующего в данность, тогда они буквально оказались в моей спальне. С тех пор я не нахожу подобные шутки забавными.

Ссылка на оригинал статьи