В прошлые выходные на баркемпе НС встретилась с гостем из Москвы Виктором Воробьёвым — филологом, переводчиком, музыкантом, общественно-политическим деятелем, гражданским активистом и экс-руководителем аналитического управления Уполномоченного по правам студентов в Российской Федерации.

— Мы полагаем, что ваша правозащитная деятельность достаточно трудоёмкая и имеет множество нюансов. Как много времени у вас на это уходит?

— По-разному. Бывают более активные и менее активные периоды. Например, во время учебы это действительно отнимало много времени, потому что, помимо того, чем заниматься хочется, были и должностные обязанности. Как правило, не у всех членов студенческих советов есть мотивация к действию, даже если они туда избрались, поэтому если ты – председатель, то и ответственность берёшь на себя ты.

Необходимо работать объективно и эффективно, чтобы потом никто не сказал – «ага, опять студенческий совет «пилит» стипендию!»

— Что вас мотивировало пойти в свой первый студенческий совет?

— У нас был вполне корыстный интерес – иметь возможность выйти в ночное время из общежития и прогуляться вдоль Финского залива. Общежитие стояло на улице Кораблестроителей, буквально в ста метрах от берега. Единственная проблема заключалась в том, что если и выпускали ночью, то обратно не впускали. Нам говорили, что такие порядки существуют ради нашей же безопасности, но было не очень понятно, почему студенту безопаснее остаться на улице, чем лечь спать в собственной кровати, если он вернулся откуда-то поздно. Именно за это мы начали бороться.

Второй «кейс» касался проблемы с доступом к Интернету в общежитии, и снова мы боролись непосредственно в своих личных интересах. Нужно было платить за трафик, и никакой альтернативы, безлимитных тарифов, нам не предоставлялось. Трафик был дорогой, скачать что-то крупное значило отдать за это баснословные деньги.

Мы потратили несколько месяцев на проведение большой общественной кампании в поддержку нашей идеи о появлении безлимитных тарифов, и наши аргументы подействовали. Позже мы познакомились с ребятами с других факультетов, которые занимались схожими проблемами, и так у нас появилась наша первая организация. Сначала мы работали только в рамках СПбГУ, а позже «разрослись» до масштабов города, и это стало петербургским отделением Российского студенческого союза. Сейчас он переживает, можно сказать, кризис, и мы уже не так активно участвуем в его деятельности. Захотелось сменить формат, и мы создали свою организацию, даже несколько. Сейчас это больше похоже на некую «зонтичную» сеть разных студенческих правозащитных инициатив.

— Где находятся дочерние организации?

— У нас нет непосредственно филиалов. Что касается Студенческого правозащитного центра, это некая «сеть» людей, с которыми мы в разное время взаимодействовали. В первую очередь это Москва и Петербург, но некоторые наши коллеги работают и в других частях страны, в основном в регионах Северо-Запада. Мы планируем расширяться, но у нас нет цели охватить абсолютно все регионы, нам просто хотелось бы, чтобы люди, которые хотят заниматься этим, получили такую возможность. Ведь участие в студенческих организациях зачастую оказывается первым шагом к общественно-политической карьере. И я считаю, что такой побочный результат тоже очень важен: люди вовлекаются в участие в такой деятельности, осознают своё место в обществе и потом, может быть, идут баллотироваться в депутаты, начинают менять мир вокруг себя.

— Можно ли сказать, что сейчас студенты чаще вовлекаются в эту деятельность?

— Мне кажется, что это происходит некими периодами. Например, в середине нулевых всё было более-менее активно, потом – спад, и сейчас снова подъём. Имеет место цикличность. Думаю, если взглянуть на ситуацию в девяностых, мы увидим примерно то же самое.

Наверное, это прозвучит как забавное преувеличение, но лично мой первый общественно-политический опыт был в 1996 году, когда были президентские выборы. Мне было тогда семь лет.

Я расклеивал листовки за Ельцина

Виктор Воробьёв с открытой лекцией на «Баркемпе-2017»

— Как вы считаете, нуждаются ли школьники в каких-то ликбезах, лекциях об их правах?

— Наверное, да, но, конечно, вопрос гораздо более неоднозначный, чем со студентами, потому что у школьников есть родители, и больше заинтересованных сторон. Чаще всё-таки именно родители замечают нарушения и борются с ними. А сами школьники… многие студенты не особо осознают, что у них вообще есть какие-то права, и их можно и нужно защищать, школьники – тем более. Но, вероятно, есть и те, кто осознаёт, поэтому очень правильно, что в школах тоже начали создаваться советы старшеклассников.

Мы пока не планируем расширяться до школьной аудитории, хотя если к нам обращаются за разъяснениями о защите прав школьников, то мы с радостью отвечаем, но сами в эту сторону активно не уходим. Думаю, мы будем только взаимодействовать с теми, кто уже этим занимается. Институт административной ответственности для несовершеннолетних работает иначе, задействованы совершенно иные юридические механизмы.

— Как в целом вы оцениваете уровень правосознания на сегодняшний день?

— Сложный вопрос. Наверное, какая-то «средняя температура по больнице» никогда не менялась – те, кто знает свои права и хочет их защищать, всегда в меньшинстве.

Насчёт правосознания… не знаю. Если честно, то, думаю, всем больше хочется мемчики да шуточки шутить. Ну, а чтобы правосознание росло, необходимо развитие гражданского общества. Для развития гражданского общества нужно его меньше ограничивать. Наверное, если будет меньше ограничительных мер для некоммерческих организаций, то оно будет развиваться быстрее.

Настоящих буйных мало

— Ваша деятельность когда-нибудь подвергалась критике?

— Постоянно.

— С чьей стороны?

— Администрации вузов, чьи-то родители, какие-то студенты… это же во многом ценностный выбор. Кому-то ближе одни ценности, кому-то – другие. Права человека – это либеральные ценности, но у некоторых более патерналистский взгляд на вещи: будто всегда должен быть некто «сверху», кто всегда научит, как правильно Родину любить, и от этого буйным цветом распускаются всякие организации, проповедующие так называемое «патриотическое воспитание», учащие: «Люби Родину вот так, а вот так не люби». Как было у классиков, не надо путать «Отечество» и «Ваше Превосходительство». Те, для кого «Ваше Превосходительство» ценнее, критикуют правозащитную деятельность. К тому же, стереотипы довольно долго меняются, и если существует установка, что студент или школьник должен непременно лишь учиться, а не права качать, то она надолго засядет в головах многих людей.

С моей точки зрения, патриотизм – это про соблюдение Конституции

— «Сначала выучись, а потом…»

— Да, именно так! «Почему ты критикуешь деятельность этого вуза? Сначала закончи его!» А потом, после окончания, новый вопрос: «Ты же уже закончил, какое тебе теперь дело?» Бесконечный цикл, как и с возрастом – сначала ты слишком маленький и ничего не понимаешь, а потом слишком стар и лезешь не в своё дело. Очевидно, этот набор стереотипов затыкает рот любому, апеллируя к его возрасту и социальному статусу, а не к его аргументам.

Да, критикуют, и я отношусь к этому спокойно. Если ты простой гражданин, то, скажем так, ты можешь рассчитывать на большую защиту от оскорблений и клеветы, но если ты публичная персона, то стоит подготовиться к более острой и обидной критике, и её нужно терпеть. Так работает свобода слова.

Человек «с тем самым неврозом»

— Было ли вам когда-нибудь страшно? Может быть, по мере решения «кейсов».

— Нет, страшно не было. Чтобы за жизнь и здоровье – точно никогда не было, хотя если активно этим занимаешься, то, наверное, должно. Возможно, раньше и приходилось, но теперь я более спокойно ко всему отношусь.

Возможно, не страх, а опасения, но это уже про здоровую оценку рисков. Поскольку с моими собственными правами сейчас всё в порядке, и я защищаю преимущественно чужие, то я взвешиваю риски не за себя, а за того, кто попросил помощи, а самому уже нестрашно.

— Ваш правозащитный центр всё-таки до сих пор является единственным на территории России, и, к сожалению, не может охватить всех проблем, которые случаются в вузах в регионах. Что сделать обыкновенному студенту, который не может к вам обратиться, чтобы обезопасить себя?

— Я могу дать довольно общий ответ, мол, нужно создавать свои организации. Ровно для этого мы и ведём нашу просветительскую деятельность, чтобы научить людей делать всё то же самое, что мы делаем, самостоятельно. На самом деле, правозащитных организаций всё-таки не так и мало, и если человеку действительно нужна помощь, то всегда можно найти кого-то, кто возьмётся за это. В конце концов, может, в этом университете хороший, «боевой» студсовет или профком, который решит всё на месте.

— Но всё-таки многие студенты предпочитают молчать.

— Да, и это тоже их личный выбор, их нельзя за это осудить. Они точно так же взвешивают какие-то риски и приходят к выводу, что последствия имеющихся нарушений не так значительны, как последствия борьбы. Всегда будут те, кто выберут молчание, просто хочется, чтобы их было меньше, потому что всегда безопаснее, когда высказывающихся больше.

— Получается, своя личная безопасность оказывается ценнее, чем общая безопасность?

— Наверное. Это можно соотнести с любой деятельностью – чем больше людей свободно высказываются на какую-то тему, тем проще им об этом говорить. Начинают всегда с того, чтобы добиться свободного распространения информации по этой теме, и всё остальное меняется вслед за этим. Например, Верховный Суд в США долгое время не признавал за женщинами права заниматься некоторыми профессиями или права голосовать. И сначала начались какие-то общественные движения в поддержку изменений, а потом уже юридическое мнение подтянулось вслед за общественным, именно в этой последовательности. Я думаю, что права любой категории граждан работают примерно так же, не только женщин.

На крупных протестных акциях в Москве и в Петербурге в какой-то момент перестают задерживать митингующих, потому что заканчивается место в отделениях полиции

— Кстати, в России до сих пор есть список запрещённых профессий для женщин.

— Да, в России есть, и лишь потому, что почти никто об этом не говорит. Нужны люди с тем самым неврозом, которые занимались бы и просветительской деятельностью, и юридической.

Сначала людям нужно помочь объяснить, что школьники и студенты – это полноценные люди, у которых есть права вне зависимости от возраста, а уже менять что-то на юридическом уровне. Поэтому мы стараемся не молчать.

— На ваш взгляд, на сегодняшний день законы нуждаются в поправках? Или проблема полностью исходит из халатного отношения студентов к своим правам?

— Законы всегда нуждаются в поправках, и зачастую юридическую реальность нужно приводить в соответствие с фактической. На самом деле, то, что зафиксировано в юридических нормах, – это то, что ранее сложилось в общественных нормах. Или, наоборот, мы можем вносить поправки в законы с целью подтолкнуть общество на принятие какого-то решения. Впрочем, те поправки, которые в обществе не имеют поддержки, потом не выполняются на деле.

— Как вы считаете, какие правонарушения встречаются чаще других и заслуживают отдельного внимания?

— Вечная проблема, связанная со стоимостью проживания в общежитии. «Не мытьём, так катаньем» вузы всегда стараются её завысить, обычно придумываются какие-то дополнительные услуги вроде права на пользование бытовой техникой, а затем всех студентов заставляют на них согласиться. Или общежитие предлагает комнаты с «повышенным комфортом проживания». То есть искусственно оставляет несколько мест с плохим ремонтом и называет их комнатами за обычную стоимость, а все остальные — только за дополнительную плату.

Думаю, можно сказать, что студенты, живущие в общежитии, более уязвимы – над ними не только деканат, но и комендант, заведующий, завхоз. Даже во многих общежитиях существуют должности воспитателей или социальных педагогов, в обязанности которых входят, в том числе, всяческие внезапные инспекции комнат, хотя это противоречит праву на неприкосновенность жилища.

Фото: «7х7», личный архив Виктора Воробьёва