— Если найдешь когда-нибудь под матрасом, скажем, прядь волос, — говорил Алик, осторожно вешая и расправляя над окном простую ситцевую штору. За мутным, старым стеклом бушевало синее, до дрожи в коленях яркое и почему-то кажущееся холодным русское море. – Если когда-нибудь она всё-таки найдется, то не надо пугаться. Это всё равно не моя.

Этого мужчину никто бы ни за что не назвал старичком, хотя годы уже успели изрезать морщинами его строгое лицо, а некогда бывшие огненно-рыжими волосы уже давно растратили всё свое пламя. Его большими, сказочно-светлыми голубыми глазами, подобным спасительным маякам, наверное, можно было осветить самую черную и туманную ночь. Лёша даже старался не глядеть в них слишком пристально; ему казалось, что от этого он ослепнет. Седые длинные кудри неаккуратными, но почему-то по-настоящему завораживающими серебряными волнами ложились на худые плечи, а в плавных, изысканно-неспешных движениях рук угадывалась некая неземная грация, какую никогда не встретишь у расторопных и суетливых жителей большого города. И Лёша смотрел. Да, опьяненный мокрым и насыщенным морским воздухом, он смотрел на Алика, он следил за каждой его мягкой и немного грустной улыбкой, он вбирал в себя всё это звездное спокойствие и пытался что-то понять. Но что – этого юноша не знал.

Алик говорил загадками. С самой первой минуты их знакомства юноша ощутил, что будто бы утопает в них, и ему даже казалось, что этот странный мужчина, в доме которого Алёше теперь предстояло жить, хочет околдовать его, утянуть в магическую паутину его странных историй, заточить среди острых осколков непонятных слов. Но лишь казалось; теперь Лёша это понимал.

Алексей был чрезвычайно талантливым, незаурядным художником из какого-то старинного глубоко провинциального городка, название которого помнили разве что только его нерасторопные жители, искренне наслаждавшиеся медленным и скучным течением жизни, что так опостылело молодому творцу, и лишь любимое дело спасало его от всепоглощающей скуки. В этих тощих мозолистых ладонях кисти словно оживали, гуашью и акварелью выводя на холсте не картины, а целые миры. Наверное, и у самого искусного ловца слов не получилось бы рассказать об этих мирах, настолько они были реальны, необъяснимы, необъятны и восхитительны, но каждый находил в них что-то, чего не видели другие. Даже в самой крохотной десятиминутной зарисовке на поднятом с пола огрызке бумаги бушевала самая настоящая жизнь, ее можно было увидеть, ощутить и даже чуть-чуть затронуть. «Невероятно! – восторженно кричали местные художники-шаржисты, рисующие совсем простенькие портреты за сто рублей на главной улице того маленького города. – Волшебно! Выше всяких похвал!» И в один замечательный момент Лёша понял, что они правы.

Да, юноша хорошо знал, что без лишней скромности он – гений, а совсем скоро об этом узнали и люди. За всю свою жизнь Алёша не помнил ни единого раза, чтобы его творением, пусть и самым простым, не восхитились. «Я слышу эти картины! – в один голос писали строгие критики. – Осязаю, вижу, верю в них! Я чувствую в них любовь!»

Правда, никакой любви в них всё-таки не было.

Но Лёша устал от этого. Теперь он мог вовсе не стараться, ведь всё, что выходило из-под его кисти, каким-то необыкновенным образом становилось практически живым и оттого прекрасным; художник вдруг ощутил такую холодную, такую скользкую тоску, что почувствовал себя совершенно бессильным перед собственным талантом. Но именно тогда он понял, что, наконец, настало время создать настоящий шедевр. Такую картину, что запросто затмит все существующие, что будет сводить с ума всех, кто ее увидит; именно этого хотел юноша. Но проблема заключалась в том, что Лёша не знал, что изобразит. Что есть самое прекрасное на планете, что самое живое, что самое смелое, свободное и сумасшедшее? Ответ пришел сам собой – море.

Конечно, ведь от начала времен и до сих пор нет ничего более волшебного, страшного и захватывающего дух, чем мужественно грозные, женственно капризные и божественно бескрайние воды вездесущего океана. А сколько страсти, сколько образов и пыла таится в одном только простом слове – «море»! Сколько чувств оно внушало; могучее, яростное, всесильное…

— Необъяснимо слабое и беззащитное, — добавил Алик; Алёша встрепенулся. Мужчина словно читал его мысли и отвечал на них. – Но и это и ужас, и буйство, и великая гроза. Это любовь.

Очередная шарада Алика так и осталась неразгаданной.

Лёша, до этого ни единого раза не видевший моря собственными глазами, сейчас же понял, что шедевр должен быть написан только на побережье, чтобы море бушевало прямо перед глазами. Теперь оставалось только найти человека, который поймет и предоставит, пусть и скромное, но не слишком дорогое жилье на берегу. Этим человеком и стал Алик, немолодой и, как показалось Алёше, слегка помутненный рассудком провидец. Да, он действительно был ясновидящим, вот только ни в какие потусторонние силы не верил и не просил у них помощи; он всего лишь видел сны, свои и чужие.

— Смелый, знаешь ли, замысел – изобразить подобное почти живьем, — вслух размышлял сновидец, распутывая непослушные кудри, в которых, думал Алексей, ясновидящий хранил все видения, всю мудрость – свою и чужую, настоящую и притворную. – А получится ли? Вряд ли кому-то это уже удавалось…

— Я не просто художник, я – гений, — уверенно и невозмутимо отвечал художник. – Я до сих пор не встречал ничего, что не мог бы перенести на бумагу.

— Но море вряд ли похоже на что-то, — хитро улыбнулся Алик. – На берегу моя семья поселилась еще до моего рождения, и за то время, что я здесь, оно не раз могло убить меня. Сам увидишь, оно живое. И достаточно своенравное, — даже короткая усмешка почему-то казалась мягкой и плавной, подобной штилю. – Знаешь, похоже чем-то на женщину.

— Что за глупости, — отмахнулся Алёша. «Он и действительно собой не владеет», — думалось ему. – Вы явно недооцениваете меня, Алик, своим талантом я способен пленить даже океан.

— Мне нравится твоя уверенность в себе, это всегда хорошо, — ясновидящий только пожал плечами. – Разве что не забывай, что шедевр немыслим без чувства. Ну, — еще одна короткая улыбка, — тогда я могу только пожелать тебе удачи, правильно?

Но Лёша не ответил. Он был уверен – уж ему-то удача точно не понадобится.

Но Океан искажал время, и ни единой секунды нельзя было потерять.

Капля убийственно соленого пота выступила на верхней губе художника; он плавился, растекался горячим воском по противно мокрому песку, липнущему к коже и лезущему в глаза. Сейчас творцу, как никогда, хотелось выпрыгнуть из собственной кожи и зарыться в землю. В настоящую черную землю, пахнущую зеленью и корнями, а не в рассыпчатый песок вперемешку с солью, о который он уже успел стереть руки и пальцы.

Да, Лёша не медлил. Едва только распаковав чемоданы, он сразу же бросился на пустой пляж, сжимая в дрожащих от восхищения руках два блокнота и связку простых карандашей; пока в планах было лишь сделать пару эскизов, ведь просто так грандиозный простор не дастся. Юноша часами бродил по берегу, стараясь не упустить ничего: он ловко цеплял взглядом расплывчатые тени, мертвенно-бледную пену и ту тонкую, почти несуществующую линию, где вода разбивается о холодный ветер и становится небом. Свободное, бушующее, ревущее, море очаровывало и тянуло за собой.

Алёша гладил мутные волны, пил эту странную воду; горькая, соленая, острая и холодная, отчего-то ее вкус напоминал… волю, свободу? Но и эта свобода тоже была непонятна, с ней не хотелось взлететь, скорее наоборот – утонуть, упасть, задохнуться ею.

Страшное, но всё равно великолепное, море жило своей особой жизнью по своим особым правилам, и каждый, кто входил в него, будто бы соглашался на эти грозные и переменчивые законы. «Да! – Лёша на секунду прикрыл глаза, представив себе, как прекрасна будет его картина. – Я не ошибся!»

В доме Алика он появлялся лишь на пару часов, чтобы хоть немного вздремнуть, не раздеваясь, в неудобном старом кресле и, уже на бегу с карандашами в зубах и за ушами, наскоро съесть какие-нибудь жалкие полбулки; даже на полноценный сон, как бы ни звучало, не оставалось никаких сил. Волны словно не желали его отпускать, и Лёша почти влюбился в них, в их мертвую, болезненную грацию, в их грозовую причудливую мелодию. Через четыре дня все эскизы были готовы.

— Ты не задумывался, что море не любит расторопности? – Алик поднес к губам абсолютно пустую фарфоровую чашку и кончиком языка коснулся холодной стенки.

— Меня оно точно любит! – жарко выпалил юноша; уже через секунду он выбежал в коридор и загремел железными ключами. Впрочем, хозяину дома не было до этого никакого дела.

— Интересно, любил ли ты сам хоть кого-нибудь, кроме себя, — улыбнулся ясновидящий вслед гостю.

Тогда начались первые проблемы. Впервые за всю свою жизнь Лёша чувствовал, что у него не получается. Конечно, всё, как и всегда, было идеально точно, восхитительно безошибочно, но… нечто получающееся не имело ничего общего с морем. Синяя гладь нескончаемой воды, качающиеся волны большого озера, что угодно – но не море. Картина не дышала той странной свободой, не бурлила серой пеной, не тянула в себя, в нее нельзя было броситься с головой, в нее нельзя было уплыть и больше никогда не вернуться, в ней нельзя было затонуть и потеряться, чтобы потом годами блуждать бездыханным призраком по дну, среди гниющих кораблей. «Своенравие, сумасшествие, ярость!» — дрожа от злости, художник едва не падал на колени. Что же, что нужно, чтобы картина перестала быть всего лишь картиной? Лёша вымачивал кисти в соленой воде, посыпал свою одежду мокрым песком, умывался волнами и упивался ими, но это всё равно ничего не давало; глубина не желала подчиняться. Впервые Лёша сознавал себя побежденным. Ведь какой же ты гений, раз то, что должно стать твоим маленьким шедевром, не покоряется тебе?

— Хочешь, я расскажу тебе, почему ничего не выходит? – Алик вынес в гостиную глубокую кастрюлю и неаккуратно плюхнул ее на обеденный стол посреди комнаты. Алёша принюхался и невольно скривился; морская вода и, кажется, немного песка на дне.

— Зачем вы принесли это сюда? – юноша сцепил пальцы в замок. – Разве вам самому уже не надоело… ну… это?

— Что – это? Не знаю, о чем ты, – провидец, порывшись в карманах, достал белый носовой платок и опустил его прямо в воду. – Так-так… В последнее время здорово кашляю, думаю вымочить все полотенца в соленой воде и развесить их над кроватью.

— Бессмысленно, — с трудом выдавил из себя Лёша.

— Мне лучше знать, — просто улыбнулся Алик и, не сводя взгляда с мутной воды, продолжил:

– Так вот, про твою беду. Помнишь, я как-то говорил тебе, что море – это женщина?

Алёша слабо кивнул и положил прохладную ладонь на разгоряченный лоб; разумеется, он не помнил. Молодой художник вообще не имел привычки прислушиваться к едва знакомым старичкам немного «не от мира сего» и уж тем более не запоминал таких мелочей.

— Я соврал тебе, — провидец резко вытащил мокрый платок из кастрюли; творец недовольно поморщился от холодных брызг, случайно попавших на лицо, но мужчина даже бровью не повел. – Море похоже скорее не на женщину, а на маленькую девочку. Знаешь, как страшны детские слезы? А женские? А знаешь, насколько ужасны слезы маленькой девочки? Ее злость, ее обида? Как маленький шторм, — Алик тяжело вздохнул и вдруг с удивлением обнаружил на металлическом исцарапанном дне крохотный гладкий камушек. – Ни одна девочка не полюбит слабого человека, который всего лишь доводит ее до слез.

— Но я не слабый! – резко, со всей силы громыхнул Лёша, но, кажется вовремя, в самое последнее мгновение вспомнил об уважении к старшим лишь. Две секунды на укрощение собственного раздражения, и он, успокоившись, выдохнул почти обреченно:

— Не понимаю вашей метафоры, если честно. Знаю, что должен относиться к морю как… ну… то есть, как к живому существу, — юноша запустил длинные пальцы в отросшие растрепанные волосы и прикрыл глаза; да, он знал это, чувствовал это. Океан просто не мог не быть живым; он дышал, он думал, он злился, он упрямо не давал разбить хоть самую крохотную частичку своей странной энергии в картину. И почему? – Должен понять его дух, стихию, там…

— Пока стихия не доверится тебе, у тебя этого не получится, — Алик достал из воды камешек и аккуратно, бережно, словно держал самый дорогой подарок на свете, спрятал в ладонь. – Понимаешь, дети видят всех насквозь, их простодушие легко и невозможно обмануть.

— Всё равно не понимаю вас, — Лёша сдался; видимо, провидец и впрямь был глубоко «не в себе», раз говорил такую бессвязную чепуху.

— А я объясню, — мужчина снисходительно улыбнулся. – Ты бьешься и бьешься, а ничего не получается; хочешь получить что-то, не задумываясь над этим и не любя этого. Неужели думаешь, будто океан не заметит? – впервые за вечер сновидец поднял глаза на собеседника; тот смотрел куда-то вниз, поджав губы и неловко сцепив пальцы в замок. – Ведь назваться гением – чудовищно мало для того, чтобы покорить целую стихию.

— И что нужно сделать? – слабым, дрожащим, почти умоляющим голосом пропищал юноша. Сейчас ему, как никогда, хотелось просто пожалеть себя. – Я же уже из кожи вон лезу, только бы что-то вышло!

— Во-первых, перестать жаловаться, — неожиданно в обычно плавном и мягком голосе зазвучала решимость. – А во-вторых, осознать, что гордость не имеет ничего общего с гордыней. Гордыни дети не любят.

— Вы же и сами себя не понимаете, да? – прошептал художник; хотелось всего лишь заплакать.

— Это ты не понимаешь и не хочешь понять ни себя, ни меня, ни моря, — мужчина встал из-за стола.

Нет, Алик никогда не считал себя сумасшедшим; напротив, провидец гораздо лучше многих знал, кто он и что следует делать.

 

***

Море порождало легенды. Лёша знал только одну, ту, что очень любил рассказывать Алик, о Морской Принцессе (а может быть, уже и о королеве), живущей глубоко на дне. Или не на дне, а, например, на каком-нибудь тихом пляже – это никому не известно. Хоть на вид ей не больше десяти лет, она старше любого даже самого старого человека на суше; это маленькая нескладная девчушка, невесть откуда взявшаяся, со смешным носиком и синей прядью в волосах. Всего лишь покорная дочь моря или его мать-создательница? Этого она не знает и сама. И Принцесса ничем бы не отличалась от самого обычного ребенка, если бы за ее хрупкими плечиками не стоял целый грандиозный Океан, сделавший ее одновременно счастливой и одинокой, а ведь дети совсем не привыкли к грузу одиночества, поэтому Принцесса рада каждому случайному гостю, однажды прикоснувшемуся к ее водам. Но еще она совсем не любит слабых: безвольных капитанов гигантов-кораблей, влюбленных в богатство добытчиков жемчуга, неспособных на любовь художников-маринистов… впрочем, это неважно. Если ты слаб, и Принцесса почувствует это, то вряд ли она захочет подружиться с тобой, вряд ли поможет тебе; такова простая и открытая душа маленькой девочки, облаченная в сильные, бушующие волны необъятного моря.

Алёша много задумывался об этой странной истории, пока сидел на побережье с кистями и истощенными, изнеможенными, уставшими руками пытался и пытался создать шедевр. Мазок за мазком, секунда за секундой…

— Извините, — на Лёшино плечо мягко и легко опустилась чья-то узкая ладонь, и юноша непроизвольно вздрогнул. Но до чего же не вовремя! Кисть соскользнула и сорвалась, жирно перечеркнув черной краской половину работы. Внутри жарко и болезненно-рвано обожгло злостью; ведь уже почти получилось! «Еще бы только чуть-чуть! – кричало всё распаленное сознание до глубины души обиженного творца. – Совсем чуть-чуть, и у меня бы получилось!» Истощенные мозолистые руки нервно затряслись, и художник резко, гораздо резче, чем собирался, развернулся. Перед ним, чуть неловко переминаясь с ноги на ногу, стояла совсем молодая женщина. Ее красота поражала: иссиня-черные волосы ручьями, живой водой струились по изящным плечам, а глаза были похожи на два фонаря, два маяка, две луны – светлые, почти прозрачные, гораздо светлее, чем у Алика. Незнакомка аккуратно и по-королевски красиво придерживала подолы удивительно длинного легкого платья; в ней удивительным образом сплеталась деревенская простота и дворянская грация, но почему-то от одного лишь взгляда на нее становилось смертельно страшно. Эта странная, почти невозможная красота не влюбляла, наоборот, отчего-то казалось, что она развернется… бурей? Женщина очень плавно, почти невесомо склонила голову набок:

— Взгляните на волны! Собирается нешуточный шторм, вам не стоило бы прямо сейчас здесь… — она на секунду замолчала, вглядываясь в испорченную картину и будто подбирая нужное слово, но сейчас же невозмутимо закончила, — творить.

Лёша, сам себя не понимая, вспыхнул; так, как он разозлился на женщину, он не злился никогда. Еще ни одна незнакомая красавица не заставляла его так полыхать, так дрожать от пробирающей до костей ярости; на глаза даже навернулись слезы.

— Не указывайте мне ничего! – почти закричал юноша; тощие руки затряслись еще сильнее и страшнее. – Я и сам могу разобраться, что и в какое время делать!

— Пожалуйста, не пренебрегайте, — голос женщины, кажется, стал еще сильнее. – Буря будет сурова, и ваше творение может ее не пережить.

— Оно не пережило вас! – рявкнул художник и резко, демонстративно отвернулся от незнакомки.

Если честно, эта попытка даже до прихода девушки уже была обречена на провал, Алёша чувствовал это, ощущал кожей; наверное, каждый творец обладает умением видеть свое детище насквозь, но сейчас ему просто не хотелось думать ни о чем, а хотелось просто упасть на песок и расплакаться, как в далеком-далеком детстве. На секунду подняв глаза, художник лишь краем глаза заметил ту самую незнакомку, идущую – подумать только! – прямо навстречу набирающим высоту волнам, всё так же босиком, всё так же изящно придерживая подолы платья и гордо расправив плечи, словно это вовсе не ее в любую секунду могла захлестнуть и задушить в себе большая, мутная лапа Океана. По спине пробежал едва различимый холодок, хотя, признаться, юноше почти не было дела ни до нее, ни до того, что и зачем она делает.

Конечно, немного усмирив свой пыл, Лёша понял, что, в общем-то, зря сорвался, зря накричал на женщину, которую до этого ни разу в жизни не видел, которая всего лишь хотела помочь. А буря собиралась действительно нешуточная: волны росли, ветер беспощадно бил по щекам и выл, выл, набирая голос. «Больше нельзя здесь оставаться, — думал художник, спешно собирая кисти и краски в сумку. – Вдруг еще Алик будет ругаться» Хотя, конечно, провидец вряд ли умел просто и по-человечески ругаться.

Не сдержавшись, юноша, уже готовый со всех ног кинуться в дом, снова мельком глянул в море, куда ушла женщина, и… короткое, оборванное мгновение – кажется, она только что исчезла в захлестнувшей ее высокой волне; кажется, он слышал ее крик, совсем короткий, но столь сильный, что, возможно, его услышали и на другом берегу. Или лишь показалось?

Нет. Белая, как мрамор, тонкая рука хватается за воздух и сейчас же снова исчезает в морской пучине; женщина еще недалеко, возможно, пока еще даже не поздно… спасти ее?

Сумка падает на землю, руки перестают слушаться. Лёша, на ходу скидывая ботинки, не осознавая ровно ничего, с разбега кидается прямо в соленую, беспросветную воду; в воду, которая во много раз сильнее его и, конечно же, сильнее и ее.

Художник не помнил ничего – ни себя, ни своего шедевра, ни всех этих баек Алика о том, что есть море, — не думал ни о чем, он лишь греб, изо всех сил греб, стараясь не задохнуться, не захлебнуть слишком много воды. Было ли даром, счастьем, чудом то, что в самый последний момент Лёша вслепую ухватился за тонкое женское запястье?

Сил уже почти не оставалось, и юноша готов был просто отдаться морю и упасть, задохнувшись, на дно, как вдруг он почувствовал, будто женщина тянет его на берег, будто она, ловко преодолевая волны, плывет. Только возможно ли это?

Алёша пришел в себя лишь на суше, когда волны бушевали уже не так сильно, а буря, прогромыхав свое, медленно прекращалась. Рядом, укутавшись в мокрое платье, сидела та самая женщина, вычищая из волос запутавшийся в них сор. Вблизи ее красота казалась еще более необыкновенной, еще более зловещей, и Лёша непроизвольно отвел глаза, когда девушка взглянула на него своими лунами-глазами, страшными и волшебно-прекрасными. Они молчали.

— Простите, что я повысил на вас голос, — прохрипел, наконец, юноша и улыбнулся. – Меня Лёшей зовут.

— Я знаю, — тоже тепло улыбнулась женщина, заправляя мокрую прядь волос за ухо. – Кстати, про вашу картину. Теперь у вас точно всё получится, вам остается только подумать, такова будет моя благодарность за спасение, — и с неким странным озорством подмигнула художнику. Сказать, что он был ошарашен — значит, не сказать ничего. А незнакомка, так и не пожелавшая назвать своего имени, аккуратно, грациозно поднялась на ноги и слегка отряхнулась от мокрого налипшего песка. – Создать шедевр оказалось не так просто, как вы ожидали, верно?

— Кто вы? – только и смог выдавить из себя Алёша, но женщина не ответила; тихо попрощавшись, она пошла вдоль берега – своей дорогой. И Лёша действительно думал; незнакомка знала, теперь дело точно заладится.

***

— Быстро уезжаешь, — грустно, с привычной плавностью улыбнулся ясновидящий, глядя, как художник спешно пакует вещи, к которым до этого даже не притронулся. За окном еще даже не встало солнце. – Еще неделю ты бы точно мог спокойно жить у меня. Уверен, именно за эти семь дней ты стал бы для меня почти родным внуком, — почему-то по провидцу никогда нельзя было сказать точно, шутит он или говорит серьезно.

— Мир зовет, — пожал плечами Алёша; признаться, он тоже уже успел привыкнуть к странному хозяину, к вечным сказкам и небылицам о море, к постоянно шастающим в доме клиентам, желающим познать свое будущее. Хотя до конца привыкнуть к Алику вряд ли было возможно, ведь его причуды сменялись одна за другой. «Мои необыкновенности нисколько не необыкновеннее твоих», — как говорил он, рисуя Лёшиной акварелью дельфинов на оконном стекле. Да, пускай, они и расплывались, стекая цветными струями на подоконник, но ведь все дельфины замечательно умеют плавать. – Но я ценю ваше гостеприимство.

— А я ценю всех, кто соглашается снять у меня комнату и жить со мной, — вздохнул мужчина. – Таких, правда, совсем немного, и все отчаянные, совсем как ты. Я не очень люблю одиночество, — он поморщился, но даже это у него получилось грациозно и медленно. – Расскажи мне напоследок… как же ты всё-таки домучил эту картину?

Пока еще безымянный шедевр стоял, запакованный в три слоя бумаги и чехол, рядом с дверью; больше всего на свете Лёша боялся забыть его здесь, чтобы Алик, страдающий или наслаждающийся страшными провалами в памяти, потом повесил произведение себе на стену и долго вспоминал, откуда оно у него взялось. А шедевр в действительности был гениален, словно окно в море, пахнущий солью, ветром и отчего-то жжеными волосами.

— Знаете, — вздохнул художник с какой-то непередаваемой светлой тоской, – мне кажется, это невозможно, но я встретил женщину, и она просто… заставила меня сделать это.

— Женщину? – возможно, мужчина даже слегка удивился. – Здесь почти нет людей в такое время, разве что они ищут меня.

— Я не знаю о ней ничего, но я спас ее в шторм. Или она меня, — юноша опустил взгляд; до чего же жалко прозвучало! – Я боюсь ее; она поразительна и страшно красива. Откуда-то узнала о том, что у меня проблемы с картиной, сказала, что я должен об этом подумать, не представилась… Тоже ясновидящая, как думаете?

Но Алик не думал; впервые Алёша видел, как провидец по-настоящему улыбается, от всей души, что так старательно скрывает и обнажает.

— Надо же, — прошептал он. – Впрочем, я сам мог догадаться. Хочешь, я открою тебе один секрет?

Юноша по-прежнему ничего не понимал, но всё же кивнул; провидец редко открывал свои тайны.

— Творец не способен творить, если он не любит, — выдохнул Алик. – Впрочем, какой же это секрет? Это точно такая же данность, как и то, что нам всё-таки пора прощаться, — он протянул ладонь для рукопожатия. – Расскажи мне, когда твою картину признают, или я узнаю сам. И береги себя.

Лёша отчего-то грустно улыбнулся.

По волнам радостно бежала Морская Принцесса (а может быть, уже и королева) в длинном воздушном платье, освещая предрассветный мрак светом волшебно-лунных глаз.