Архангелы спускаются с небес, чтобы поцеловать своих детей, когда те, распухнув от злобы, собираются идти на войну.

На тоненькой белой нитке, для равновесия переброшенной через радугу, они, покачнувшись, мягко приземляются, не оставляя болезненных гематом на траве. Гнев, взращённый в юных телах постулатами древними и избитыми,  зовом проникает в их уши подобно песне сирен или, если хотите, сигналу электрического звонка – того, что получается вследствие удара крохотного молоточка о колокол. Они идут на звук и, как правило, находят своих детей больными.

Архангелы так часто заставали их в страшном несотворимом облике, что он стал для них почти естествен. Правда, изначально то пустое безразличие, которое можно было прочесть во взгляде их порождений, приводило небесных посланников в смятение – если не в ужас. А что может быть печальней смятения архангела?

Итак, они находят ребёнка – непременно загнанным под одеяло, с сошедшими семью потами и девятью жизнями. Переживая очередной кризис, он утрачивает способность к пониманию, говорению, реже – движению. Да, на последней стадии они всё ещё силятся действовать! Нажимают на все видимые кнопки, дёргают за все возможные рычаги. Из их словарей, кажется, безвозвратно исчезают слова «конец», «остановиться», «стоп».  Оболочки глаз у них уже почти сухи, и, забывая моргать, они рискуют в конечном счёте лишиться зрения.

Примерно такой анамнез составляют архангелы, когда застают их, одиноких, дома у себя в кроватях.

Вопреки болтовне, развязанной ядовитыми языками, в частности, о необратимости течения болезни, метод исцеления всё-таки есть, и рецепт его, как водится, прост.

Невзирая на злобно-зловонную агонию больного, архангел слегка касается непорочными устами его невидящих глаз и невесомой рукой поглаживает его горячий лоб. Веки страдальца при этом смыкаются, и он впервые за долгую ночь засыпает. По странному совпадению, именно в это мгновение вызревает рассвет, дотрагиваясь своим румянцем бледной щеки.

Исцелённый ребёнок просыпается далеко за полдень не способным стряхнуть с себя ленивую истому и не то пристыженный, не то просветлённый, замечает:

— Как хорошо, что утро вечера мудренее.