— Читаю интервью современных режиссёров и вижу, что они все так или иначе говорят о выдвижении на сцену фигуры «среднего человека», а не экстраординарной личности. С чем связана эта тенденция? Это попытка сделать театр доступнее, понятнее? Или это само понятие «среднего» трансформировалось?

— Это связано с традициями русской литературы, которая всегда выводила на первый план маленького человека, неприметного и «среднего». Я как раз не вижу в этом особой новизны: русская драматургия всегда продолжала эти традиции, подпитывалась от подобных тем.

— Какой спектакль будет сильнее по воздействию на зрителя: основанный на авторских историях актёров или на пьесе драматурга?

— Это зависит от таланта режиссёра, потому что и то, и другое можно поставить как плохо, так и замечательно. Театр у нас интерпретационный, поэтому тут все зависит от режиссёра. Например, Чехов – хороший драматург. А сколько существует ужасных постановок по нему. Что же касается жанра вербатим (лат. «дословно» —  техника и вид театрального спектакля, материалом для которого служат интервью реальных людей, — прим. ред.), о котором вы говорите, то это достаточно простой способ рассказать о наболевшем, о социальных проблемах, темах, которые интересуют современную молодежь. Люди видят в нём себя. Но вербатим хорош тогда, когда он хорошо поставлен. Этот жанр как танец: когда актёры играют, должно складываться впечатление, что они сочиняют здесь и сейчас, хотя на самом деле за этим стоят долгие репетиции и упорный труд, режиссёрский и актёрский.

— Многие сейчас говорят о падении института авторитета, то есть когда экспертное мнение и мнение дилетанта ставятся на одну планку. Во многом это происходит благодаря социальным сетям. Существует ли такое явление в драматургии? Как вы к этому относитесь?

— Мы живем в век Интернета, где каждый имеет право голоса. Мне кажется, если произведение, спектакль, да что угодно — хорошее, то оно в любом случае пройдет эту проверку. Нормально отношусь.

— А кто для вас является авторитетом?

— Ну в театральном мире — Николай Коляда, мой учитель, как режиссёр и как мастер. Ещё Людмила Петрушевская, которой я абсолютно восхищаюсь. Мне очень нравится то, что делает Тимофей Кулябин.

— В чем состоит мера хорошего? Как понять, что произведение хорошее?

— По ощущениям, личному интересу. Нельзя взять и составить условно 10 признаков хорошего произведения. Просто смотрю, цепляет ли эстетически, историей или чем-то ещё, оставляет ли равнодушной или нет. В этом, кстати, заключается сложность вообще всех литературных, театральных, художественных конкурсов – это всегда субъективное мнение жюри. А по-другому никак, потому что нет никаких критериев оценки таланта. Он либо чувствуется, либо нет.

— Как вам пришла идея создания «Отрочества»?

— Очень просто. Директор пермского ТЮЗа обратился ко мне с предложением написать инсценировку для постановки в этом театре. Я всё время пыталась понять, что сейчас меня задевает как человека, и поняла. Что Толстой выписывает абсолютного подростка нашего времени: между подростком современным и его эпохи нет никакой разницы. Это ощущение, что ты никому не нужен, что весь мир не прав, а я один в белом пальто. Это деление мира на чёрное и белое, изменение жизни, это разрыв аорты. Поэтому мне и захотелось написать историю, которая была бы понятна современному подростку.

— У нас ставили спектакль по вашей пьесе «Отрочество», и часть публики не поняла его, им не понравилось. Как Вы относитесь к подобному? Стремитесь ли быть понятой?

— Спектакль – это прежде всего интерпретация режиссера, одно и то же можно поставить совершенно по-разному. Я всегда пишу для себя в первую очередь. Но естественно, мне хочется, чтобы мои произведения цепляли людей, чтобы им было понятно, потому что, если знаю я, это не значит, что знают другие. Некоторые вещи нужно объяснять, например, какие-то вводные данные про прошлое героев.

— Вас не обижает, когда режиссер выдвигает свою идею, а не продолжает авторскую позицию?

— Нет, есть просто текст, а на основе этого текста режиссёр делает спектакль по-своему. Единственное, что у меня вызывает жуткий протест, — это когда режиссёр начинает текст искажать и дописывать что-то своё. Это допустимо, если он советуется с автором, просит его что-то дописать и так далее.

— Какой он, герой нашего времени? Это подросток?

— Чаще всего героев времени принято олицетворять с подростками, с какими-то бунтарями. Но если честно, для меня герой нашего времени – это женщина 45-50 лет, которая подняла одного, двух или трёх детей, можно сказать, жизнь положила за них. Она, может быть, прожила жизнь не очень счастливую: выживала с детьми в 90-е, носила клетчатые сумки, возила их из Китая. И вот сейчас, она женщина в общем-то нестарая, зрелая, и ей хочется жить, а жизнь ей ничего предложить не может, потому что современное общество так устроено, что её записывают в старухи. Считается, что ничего такого она хотеть не может, её удел – помогать детям нянчить внуков. А это не так. Мне кажется, что именно за этими женщинами сила. Существует огромное количество женщин этого возраста, которые учат языки, осваивают новые виды творчества, рисуют, ездят за границу. Они и руководят, и что-то меняют, и элементарно собирают подписи, чтобы покрасить подъезд, пока мужчина мирно посапывает на диване. Вот именно в таких женщинах есть жизнь, от них весь бунт, в них движение.

— Какие чувства вы испытываете, когда первый раз видите пьесу?

— Интрига всегда остается, никогда не знаешь, как поставят. Например, в «Земле Эльзы» у меня есть красивый момент: это история о любви 76-летних людей, и в конце главный герой после смерти приезжает к героине на мотоцикле. Когда я писала, мне представлялись развевающиеся волосы, этот байк, и они как бы уезжают вдвоём в смерть. Чего только я не видела в финале! Был пароход, вообще все виды транспорта, герой появлялся в белых одеждах, выплывал из какого-то люка (смеётся). А сам мотоцикл я видела только один раз и несказанно обрадовалась!

— Ярослава, скажите, а чего не хватает современному русскому театру?

— Наверное, какой-то пластичности. Поход в театр для человека — это некое усилие: он должен отложить свои дела, красиво одеться, выключить телефон, в конце концов. И, приходя в зал, он соответственно ожидает получить отклик на это своё усилие, но очень часто бывает так, что зритель этого не получает. Театр не стремится, чтобы он получал какие-то эмоции. Театр не хочет разговаривать о том, что современному человеку близко. Спектакль можно делать в принципе где угодно: на улице, в развалинах, в доме, в магазине. Но я замечаю, что часто репертуар несовременен, он не выходит со сцены со своими белыми кринолинами. Он как бы сидит в бархатных креслах, замирает в красивых костюмах и так и остаётся на века. Нежелание выстроить диалог со зрителем губит театр, он костенеет, и появляется нафталин. Есть масса способов, как привлечь зрителя и поговорить с ним, применяя новые театральные формы, например, этот же вербатим, театр в подвале, театр-экскурсия, театр-квест и пр.

Поход в театр для человека — это некое усилие: он должен отложить свои дела, красиво одеться, выключить телефон, в конце концов. И, приходя в зал, он соответственно ожидает получить отклик на это своё усилие, но очень часто бывает так, что зритель этого не получает

— О чем вы мечтаете написать?

— У меня нет мечты написать что-то в новых форматах, я всё же апологет классики, хотя мне нравятся подобные эксперименты с формой у других. Кому что дано. Хотелось бы написать что-то эпическое, когда есть какое-то поколение, срез общества, на примере которого показана вся судьба социума. Но пока прицельных планов нет.

— В одном интервью в 2012 году Вы сказали, что хэппи-энды не для вас. Сейчас спустя 5 лет что-то изменилось?

— Я не верю в хэппи-энды в жизни, так бывает только в американском кино. Концы бывают только более или менее грустные, открытые финалы. Пьеса часто сама даёт тебе возможность решить и подталкивает к финалу.

— Так сложилось, что драматургов-женщин немного или много, но они менее популярны. А вы в целом делите творчество на мужское и женское?

— Я не согласна, что драматургов-женщин меньше, перечислять можно долго, это огромный список имён. Просто раньше их не было, кроме, пожалуй, Петрушевской. В 80-е годы они появились, естественно. Мне как раз кажется, что женская драматургия в России очень сильна — другое дело, что у нас она себя как-то по-особенному не выделяет, она идёт наравне с мужской. В этом её плюс, но и минус тоже, потому что тема женщины на постсоветском пространстве очень мало осмыслена и проиграна. А тема несёт в себе множество трагедий и ран. Хочется, чтобы таких пьес было больше. Что уж говорить, несмотря на огромное количество подвижек, русский мир достаточно сексистский.

Издание «Новая строка» благодарит «Театр на Спасской» в лице Юлии Ионушайте и Кировское отделение союза театральных деятелей в лице Елены Кривошеевой за помощь в организации интервью.