Майор легко провёл холодной ладонью по жаркому лбу и прерывисто выдохнул, ровно на секунду прикрыв глаза; он просто не находил себе места. Прямо сейчас в скалах гремела и грохотала горячая, затяжная, тяжелая битва, и Деев уже давно понял – просто так у них не получится одержать победу; кто-то должен был пробраться в одиночку по скалам в немецкий тыл и оттуда вести огонь батарей. Кто-то обязан был рискнуть.

Дверь тихо скрипнула, и в проёме появился высокий лейтенант. Пальцы Деева непроизвольно сжались в кулаки, и он крепко стиснул зубы; никогда ещё ему не было так… страшно? Мужчина не понаслышке знал, что такое страх, знал и всегда стремился быть выше своего страха, сваливать его и побеждать, но сейчас не мог унять этой до боли знакомой мелкой дрожи и разливающегося под ребрами холода.

— По вашему приказанию явился, товарищ майор! – ровно и чётко отчеканил военный, в упор глядя на командира. Лёнька, его малец. Его так быстро повзрослевший почти приемный сын стоял теперь перед ним и ещё не знал, на что ему придется пойти.

— Хорошо, что явился, — серьёзно кивнул Деев и выпрямил спину; нет, нельзя показывать Лёньке, что он боится. «Это мой долг!» – едва не выкрикнул майор и сейчас же почувствовал, будто стало немного легче, и командир заговорил волевым голосом.

— Оставь мне документы и слушай, — лейтенант заметно напрягся, и майор продолжил. — У меня для тебя задание. Ночью пойдешь без радиста к немцам в тыл, будешь пробираться по тропкам. Оттуда по радио… — короткая пауза, и майор снова пытается справиться с самим собой. Лёнька не был ему родным, в нём бежала чужая кровь, но сердце, отчаянно и храбро бьющееся в юной груди, не было чужим, — поведешь огонь батарей. Всё ясно?

— Так точно, товарищ майор! – голос юноши прозвучал резко и точно, и Деев вдруг понял, что, когда придет время, лейтенант не дрогнет и без раздумий отдаст всего себя, свою волю и свою силу, на растерзание врагу, если это принесет им победу, даже если придется заплатить собственной жизнью. Дыхание перехватило, и на мгновение мужчине показалось, что ещё несколько секунд, и он сорвется прямо на глазах у своего сына. – Разрешите идти?

— Подожди, — майор, переведя дыхание, на секунду встал и, совсем как в детстве, обеими руками крепко прижал к себе Лёньку, словно обнимал его в последний раз; теперь военный отчаянно старался не думать, что, возможно, так оно и есть. – На какое дело-то идешь… Скажи, я ведь тебе отец?

— Отец, — тихо и твердо ответил юноша, чуть склонив голову; конечно, отец. Кто же ещё? Мужчина лишь коротко кивнул и, плавно отстранившись, крепко взял Лёньку за плечи.

— Ты знаешь, я не рад посылать тебя туда, — прошептал майор совсем неслышно, почти одними губами, но юноша понял. – Но это мой отцовский долг. Ты – мой сын, слышишь? – в глазах майора вдруг блеснула решительность. – Ты мой сын, Лёнька! И у тебя всё получится!

Деев никогда ему не врал, поэтому лейтенант теперь твердо знал, что он дойдет до немецкого тыла, а победа, столь желанная и необходимая, обязательно будет за ними, что бы ни случилось.

— Да, — тихо кивнул Лёнька, сдвинув брови. – Иначе не может и быть.

— Держись, мой мальчик, — в отцовских глазах, кажется, блеснула слеза, но не от горечи, а от гордости за мужественного, самоотверженного юного героя, сына артиллериста и его сына. – Нам на свете дважды не умирать. Ничто нас в жизни не сможет вышибить из седла!

Лёнька улыбнулся. Такая уж поговорка была у его командира.