«Жизнь изменчива, непредсказуемо изменчива и потому прекрасна», – думаю я. Уж не потому ли так громко бьёт мне в уши оркестровая музыка, напоминая о том, что она – самая изменчивая из искусств. Уж не потому ли я переделываю этот прозвучавший в спектакле лозунг, что слишком молода и лучше дам присягу переменам, нежели терпеливому принятию несправедливости чего-либо…
И в самом деле, возраст «прекрасности» персонажей колеблется где-то в районе «50+». Однако это не мешает им в довольно гротесковой форме и со скабрёзным юморком убеждать нас, что в их жизни есть место и безумному сердечному порыву, и самому глубокому раскаянию, проснувшемуся на пороге смерти, и вселенского масштаба прощению – тоже на исходе лет. И конечно же, свалившиеся на них потрясения будут бить так же сильно, как и в первый раз. А то и больней.
Смерть в спектакле отнюдь не повод остепениться. Она всё равно как будто снова далеко и будто снова не всерьёз. Она видится этаким закономерным логическим завершением, но скорость жизненных изменений не сводится к единой сумме, скорее же наоборот – к разности нелепостей. Поэтому спланировать смерть и подготовиться к ней полностью нельзя, когда бы именно это ни произошло.
Жизнь выступает полем битвы случая и определённости. Человек как невольный наблюдатель становится свидетелем этой сиюминутной разборки, склоняясь то к одной, то к другой стороне, и трезво верит в победу одного из них. Но нет здесь правых и виноватых; всё, что он может, – ловить мгновение, как завещало нам Общество мёртвых поэтов.