юра ряб1

Юра Рябинкин, жил в блокадном Ленинграде

 Юра Рябинкин, живший в Ленинграде с мамой и сестрой, боролся не только с блокадными обстоятельствами, пришедшимися на долю всех, он боролся ещё и с самим собой, со своей совестью, вынужденный делить крохи хлеба с самыми близкими, и честно записывал эти трагические переживания в свою синюю тетрадку в матерчатой обложке.

22 июня 1941 г. (…) Я просто, знаете, сел от изумления. Вот это новость! А я даже и не подозревал такой вещи. Германия! Германия вступила с нами в войну! Вот почему у всех противогазы.

31 августа, 1 сентября. Занятия в школе 1 сентября, сегодня,  не состоялись. Неизвестно, когда будут. С 1/IX  продукты  продают только по карточкам. Даже спички, соль – и те по карточкам. Настаёт голод.  Медленно,  но верно.

   Ленинград окружен! Немецкий десант, высадившийся в районе ст. Ивановская, отрезал наш город от всего СССР…

   Настроение паршивое. Не знаю, вернётся ли когда-нибудь ко мне весёлость.

(…)

   Завтра  мне должно было бы быть 16 лет.  Мне –16 лет!

8 сентября. Дали тревогу. Я и внимания не обратил. Но затем слышу, на дворе поднялся шум. Я выглянул, посмотрел сперва вниз, затем вверх и увидел… 12 «юнкерсов». Загремели разрывы бомб (…) Дым, дым проникает всюду, и даже здесь ощущаем его острый запах. В горле немного щиплет от него. Да, это первая  настоящая бомбежка города Ленинграда.

25 сентября. Сегодня я окончательно решил, что мне делать. В спецшколу не иду. Получаю паспорт. Остаюсь в школьной команде. Прошу маму эвакуироваться, чтобы иметь возможность учиться. Пока езжу на окопы. Через год меня берут в армию. Убьют – не убьют. После войны иду в кораблестроительный институт или на исторический факультет. Попутно буду зарабатывать на физической работе сколько могу. Итак, долой политику колебаний! Сегодня иду в школу к 8-ми. Если мама придет раньше, скажу ей моё решение. Все остальные исходы я продумал и отказался от них.

Кроме того: решил тратить на еду себе начиная с завтрашнего дня 2 рубля или 1,5.

Мое решение – сильный удар для меня, но оно спасет и от другого, ещё более сильного удара. А если смерть, увечье – то всё равно. Но это-то именно и будет, наверное, мне. Если увечье – покончу с собой, а смерть – двум им не бывать. Хорошо, очень хорошо, что у мамы ещё есть Ира.

Итак, из опасения поставить честь на карту, я поставил на карту жизнь. Пышная фраза, но верная. (…)

1 и 2 октября. (…) Мне – 16 лет, а здоровье у меня, как у шестидесятилетнего старика. Эх, поскорее бы смерть пришла. Как бы так получилось, чтобы мама не была этим сильно удручена.

Чёрт знает какие только мысли лезут в голову. Когда-нибудь, перечитывая этот дневник, я или кто иной улыбнётся презрительно (и то хорошо, если не хуже), читая все эти строки, а мне сейчас всё равно.

Одна мечта у меня была с самого раннего детства: стать моряком. И вот эта мечта превращается в труху. Так для чего же я жил? Если не буду в В.-М. спецшколе, пойду в ополчение или ещё куда, чтобы хоть не бесполезно умирать. Умру, так родину защищая. (…)

17 октября. (…) Ленинград полностью отрезан от СССР, на Ленинградском фронте ещё ничего, держатся. В Ленинграде кончаются запасы продовольствия, скоро, пожалуй, пойдут голодные смерти, эпидемии и т. п.

С тоской вспоминаешь, что не эвакуировались. Я боюсь сейчас даже вперед заглядывать – живёшь одним днем.

9-10 ноября. Все мы издёрганы. У мамы я давно не вижу спокойных слов. Чего ни коснётся в разговоре – ругань, крик или истерика, что-то в этом роде. Причина… Причин много – и голод, и вечный страх перед обстрелом и бомбежкой. В нашей семье –  всего-то 3 человека – постоянный раздор, крупные ссоры… (…)

3 декабря. Заболела мама. Сегодня она не вышла и на работу. Температура, ломит кости, тяжесть в ногах… Не водянка ли? И так тяжело, а… Больше ничего не могу писать. Такое упадочное настроение. Сижу в кухне, трещат дрова в печке, а на сундуке рядом лежит больная мать… Боже мой!

6 декабря. (…) Мама с Ирой отправились в обком. Маме теперь нужно хлопотать о многом. Разрешение на выезд, вылет на самолете или присоединение к партии И-ва, тёплая одежда для мамы и бурки мне, приделать замок на дверь. Но у мамы уже совсем мало энергии. Для энергии нужна еда. Еда прежде всего. Она – источник единственный энергии в организме.

3 января 1942. Чуть ли не последняя запись в дневнике. Боюсь, что и она-то… и дневник-то этот не придется мне закончить, чтобы на последней странице написать слово «конец». Уже кто-нибудь другой запишет его словами «смерть». А я хочу так страстно жить, веровать, чувствовать! Но… эвакуация будет лишь весною, когда пойдут поезда по Северной дороге, а до весны мне не дожить… Да, смерть, смерть впереди.

Доподлинно установить, как погиб Юра, не удалось никому. Его младшая сестра до сих пор верит, что он мог выжить. В последний раз 8-летняя Ира видела старшего брата в начале января 1942 года.

Фото из «Блокадной книги» А. Адамовича и Д. Гранина.